Рассказчик Василий Кириллович Дяченко был увлекательный. Люди, факты, местность, события обретали форму и яркость. Ог был настоящий художник по восприятию мира. Даже трагического.
Вот продолжение его рассказа. Семья Дяченко мать Мария и два брата – провела время оккупации фашистами в селе Михайловка Запорожской области.
“Среди военных был связной – бурка на нем, кубанка и гнедой жеребец у него.
Примерно 5 октября собирают мужиков, которые годны к строевой службе, несколько красноармейцев, идут по селу с песней: у кого винтовка, у кого бутылка, у кого лопата… Вот так они были вооружены. Направились под Очереватую – это Токмакский район, семь километров до нее. Окопались они там и ждут подхода немцев.
Утром около восьми утра – бой. Нам это было уже знакомо – где снаряд пролетит, где что стреляет – мы все различали. Капитан говорит казачку – смотайся к линии фронта. Он и помчался. Где-то минут через 40 примчался взмыленный конь во двор и казачок падает. Подбегают к нему, кладут на его же бурку, раздевать – а их него начинают кишки вылезать. Распороло его снарядом. Капитан зовет: “Фельдман! Фельдман!” Это военврач. А Фельдман уже уехал.
Он тогда к матери: “Мария Ивановна, может, вы возьмете, выходите его…” Мать говорит: нет у меня ни бинтов, ни ведра, ничего нету.
Капитан говорит: “Грузите его в короб”, – зерно возят в таких, и этого казачка повезли.
6 октября подходит этот капитан к нам – он тоже стоял в хате Шерстюков, и там были все дела штабные.
Приходят к нам капитан и лейтенант и спрашивают: вы откуда сами, Мария Ивановна? Она говорит: из Запорожья. Сестренка наша комсомолка, она работала уже до войны на «Запорожстали», в главной конторе, ее дядька устроил. А я и братишка – пионеры…
А я гляжу, что на нем, на капитане, уже пальто, фуражка, брюки только военные и ботинки. И лейтенант такой же. И капитан расстегивает пальто и говорит: Мария Ивановна, а вы можете это сохранить? А у него под нательной рубахой знамя – не помню, то ли полка, то ли дивизии. Я не знаю по сей день, какой полк или дивизия отступали в октябре 1941 года через Новомихайловку.
Когда мать сказала, что отец был репрессирован, тогда они говорят: нет, знамя мы не оставим.
Они еще посовещались, и пошли, стали на меже между Логвиненко и Шерстючкой и стали копать. Ну а я стою и смотрю. Капитан говорит: уходи, это не твое дело. А я с другой стороны заглядываю – все ж интересно. Два ящика они зеленых, из-под патронов, положили и закопали.
А потом пришли с нами проститься. Шапки сняли – я гляжу, голова побрита у капитана. Немцы как определяли: волосы есть – значит, ты командир. Голова побрита – рядовой. И у лейтенанта голова побрита. Они надели гражданскую одежду, попрощались и ушли. А я пошел, посмотрел на то место – 53 шага наискосок от сарая.
А утром и мы собираемся уходить. Что мы могли взять? Ну, машинку эту, у меня, хорошо, тапочки есть, а братишка надел мои ботинки и пальто.
А уже началась холодина, по утрам дождь… Мы уже собрались выходить – вдруг что-то мимо окон пробежало. Смотрим – мотоциклы в селе, немцы. Куда же нам бежать? Когда – стук в дверь. Мать пошла, открыла, и: “Млоки, яйка…” Тащит немец 2 гуся. Мать им говорит: у меня нет ничего. А мать служила у евреев в Гуляйполе еще девчонкой, около двух лет, а немецкий язык с еврейским похож. И она говорит: да у меня нет ничего, даже ложки нет.
Этот ушел, пришли другие. Ну, заходят: у нас пусто.
На улице – крик. Тащут гусей, баранов, стреляют, и – пошло-поехало.
А дня через 4 – тишина: передний край ушел. Каждый выходит и смотрит: что такое – ни наших, ни немцев”.
Инесса АТАМАНЧУК
Продолжение следует
