Для меня воспоминания Василия Кирилловича Дяченко были важны тем, что я понимала, сколь выносливы мы, люди, что мы можем пережить…
А оказалось – не дай Бог такое переживать и терпеть.
Про жизнь в оккупации в селе Михайловка Запорожской области. Моего собеседника воспоминания, светлая ему память…
“И вдруг заезжают в Михайловку эсэсовцы: черная форма, элегантно одетые, и – сгоняют всех в центр села. Там раньше церковь была, а теперь – МТС. Согнали всех туда. Офицер и какой-то залезли на машину, и начали объяснять: “Пришла новая власть…” А дед мой говорит: да я эту власть видел-перевидел…
“Молчи, дед, что ты болтаешь!
“Нам надо выбрать старосту. Пусть кто хочет, тот воюет, а нам надо жить, надо сеять, надо учиться. Мы вам сделаем такую жизнь, что вы будете кушать железными ложками: деревянные выбросите. Будете свадьбы играть, будут церкви … и т.д.”
А сестренка моя стоит и говорит: “Мягко стелешь, да жестко спать. Не надо болтать”. Дед ее за ухо: “Замолчи…”
Надо выбирать старосту. А стоят одни старики. Дед тогда считался не очень стариком, хотя было ему за 70.
Те, кто постарше, говорят: вот есть у нас Удод Данило, горбатый. Вот, мол, его и в старосты. Пригласили его на машину. Согласен – да как же не согласен… И назначили. Откуда – непонятно, из своих же нашлись полицаи, ну, не михайловские, а откуда-то рядом, комендант… Переводчица была Нина, из Гамбура – от Стульнево семь километров, там немецкая колония была.
Комендант – тот не очень жестокий был – но порол, и кнутом, и так давал… А уж если заедут румыны или мадьяры – венгры, это жуткий народ был. Да и немцы такие были. Итальянцы были в большей части сельскохозяйственные люди. А эти – жуткое дело.
Около двух лет мы прожили на оккупированной территории, жили – не дай Бог. В поле собирали прелую кукурузу, ту, что сломали, побросали и не вывезли. Варили ее.
Угорели как-то. Первая упала мама, потом – братишка. И я – сестренка сказала, что надо мыть угоревшим голову горячей водой – мыл всех, спасал.
Что еще было – красноармейцы нам оставили сапожный инвентарь – молотки, шила, ножи. А еще фотолабораторию. Оставили фотобумагу засвеченную.
Что мы делали? Перво-наперво починили кому-то чугунок с дыркой. Братишка заклепал. Потом кастрюлю. А нам – баночку пшеницы. Потом начали карты рисовать. А когда узнали, что мы рисуем карты – нам понесли и яйца, и сало.
Нам дедушка говорил: “Надо выжить”.
Что мы еще делали? Берешь решето, залезаешь в скирду и сеешь. А там полова – глядишь, и пшеничка есть, и овес. Все это в поле.
Другой раз залезешь – а в скирде мертвый лежит – красноармеец или гражданский. Потом комендант заставил по скирдам посмотреть и всех похоронить.
Зима 41/42 года была очень снежная, морозная. Мы стручки акации собирали, толкли зерна – у нас была гильза и шкворень – делали муку. Мама пекла.
А когда пришла весна – трава пошла: сурепка, щирица, молочай. Ну и потом – кто-то что-то принесет. Мы ж не одни такие были.
Дед пережить зиму помог. Залезет на чердак – а там у него фрукты сушеные. Нам принесет: “На, Василь, ховай, тільки щоб баба не бачила”.
Бабка у него вредная была. Уже третья жена. Первая померла в голодовку в 33-м, вторая казачка была, верхом на лошади ездила, его спрашивали: “Иван Тарасович, кого ты себе нашел?” Померла она в 38-м. в 1939-м он взял с Петровского хутора – маленькую такую, верткую, называл ее «пионэрка».
Коров забирали немцы в 43-м году: загнали их в сарай под Очереватой, а потом подожгли сарай и постреляли. Дед четыре дня ходил, искал свою корову – не нашел.
А когда немец корову уводил, бабка увидела, взялась за кирпич и хотела немца по спине или по голове стукнуть. А из-за угла вышел другой немец, и увидел, и прикладом бабку – бум, в спину, и что-то отбил. И бабка чихала-чихала – и померла.
А потом он женился на четвертой. И четвертая жен его пережила. В 1959 году дедушка умер. Было ему 97 лет.
В четверг-пятницу бабка – на базар, а он – в магазин, бутылочку опрокинет и ее встречает: “Ну, шо, бабка, побазарювала?”
Вот такой дед у меня был. Он был коновал…”
Инесса АТАМАНЧУК
О семье Василия Дяченко, о мальчишках Шестого поселка я еще расскажу
