О визите Максима Горького – в июле 1928 года, в Запорожскую область я рассказывал дважды. В материале «Максим Горький на Днепрострое», в частности, поведал о впечатлениях гостя, которого в советское время называли главным пролетарским писателем и основоположником литературы социалистического реализма, от грандиозной стройки. А о чем речь шла во второй публикации, понятно из заголовка: «Писатель Максим Горький на Запорожье – в коммуне «Авангард». Надо сказать, что к Горькому я отношусь крайне неуважительно и вот, почему. Много лет назад я прочитал о том, что во время одной из поездок по Союзу Советов – так, к слову [«По Союзу Советов»], называется цикл его путевых очерков, включая и очерк о запорожском крае, где-то на пристани, куда он должен был вот-вот приехать, оказалась большая группа детворы из беспризорников. И, чтобы они своим видом не смущали «главного пролетарского писателя», сопровождавшие их чекисты приказали им сесть на землю, плотно прижавшись друг к другу, и молчать. А сверху их накрыли брезентом. Тот, кто рассказывал об этом, особо подчеркнул: что под брезентом находятся люди и, вероятнее всего, дети, было очевидно – несмотря на запрет, они шевелились и переговаривались. Но Горький, стоя возле них и слушая очередной доклад о достижениях советской власти, сделал вид, что ничего не замечает. Вот тогда я и понял, что уважать Горького не за что. И с удовлетворением в конце зимы 2016 года воспринял сообщение о том, что в Запорожье улицы Горького больше нет – ее переименовали.
Кстати, о Днепрогэсе Горький писал в присущей ему манере восхвалять чуть ли не взахлеб все, что делает коммунистический режим, которому он служил. Вот, например, начало его очерка о грандиозной стройке, развернувшей за порогами Днепра: «На Днепрострое воля и разум трудового народа изменяют фигуру и лицо земли. Десятки и сотни рабочих, просверливая камень берегов Днепра электрическими сверлами, взрывают древнюю породу жидким воздухом, другие переносят, перевозят сотни тысяч кубометров земли, землю выкусывают железные челюсти экскаваторов, она кажется легким прахом под руками коллективного человека, который строит для себя новую жизнь. Стиснутый с обоих берегов железными плотинами, бушует Днепр, но сердитый плеск его волн о железо и камень не слышен в скрежете сверл, в ударах молотов по гулкому железу, в криках рабочих. Стальные жала сверл впиваются в камень, наполняя воздух странно сухим шумом, издали этот шум звучит, точно одновременное пение множества басовых струн виолончели». С виолончелями – при сверлении(!) камня(!), он, конечно, перехватил – увлекся. Хотя в его годы – а Горькому тогда было 60 лет, следовало бы быть сдержаннее, как мне думается. А вообще, во всем очерке я обратил внимание только вот на эту фразу: «В сумраке стремительно катятся волны Днепра, река точно хочет излиться в море раньше, чем люди возьмут ее в плен и заставят работать на себя». Хорошо сказано о пытающемся убежать из плена Днепре. Увы, не убежал. И спустя четыре года Максим Горький, обращаясь к днепростроевцам, напишет: «Огромное количество энергии быстро текущей реки бесплодно уходило в море, где и без того воды много, но разумно руководимый труд людей организовал эту энергию и заставил ее плодотворно служить делу обогащения земли нашей». Хорошо, хоть о виолончелях он тут не вспомнил.
Что еще, кроме хвалебного тона Горького, удивило меня, когда я готовил материал о его визите в Запорожье: я не нашел фотографий, где бы он был запечатлен вместе со строителями Днепростоя. В селе, где действовала коммуна «Авангард», не очень качественная карточка с Горьким отыскалась (фото 4) – в местной школе хранилась, а в Запорожье почему-то никто не щелкнул, выражаясь языком Шарика-фотографа из мультика о героях из Простоквашино, пролетарского писателя. И свой материал я проиллюстрировал… репродукцией картины запорожского художника Павла Редина «Горький у строителей Днепростроя» (фото 1), написанной в 1965 году. И вот, наконец, мне повезло: на одном из Интернет-аукционов был заявлен лот «Горький на Днепрострое» (фото 2). Поначалу меня, правда, смутила дата, указанная на обороте карточки: 1932 год, но, еще раз обратившись к биографии писателя, я понял, что тут просто ошибка – снимок был сделан таки в 1928 году. Хозяин его находится в одной из граничащих с Украиной областей оккупированной чекистами Московии, уточнять у него я ничего не стал. Да и покупать, если уж на то пошло, фотографию не собирался: за дорого она к продаже была предложена – за 1500 рублей, что эквивалентно 545 гривнам наших денег. Дорого! Поэтому, дождавшись окончания торгов, чтобы узнать, за какую цену заберут фото, я его… скопировал себе в архив, удалив с него аукционные водяные знаки [хорошим пятновыводителем)]. Снимок, кстати, никто не купил. А он таки заслуживает внимания!
Не Макс Горький интересен, запечатленный рядом с работягой, к которому он внимательно прислушивается – или присматривается. Необычен снимок другим – влезшим в кадр человеком в военной форме. Я предположил, что это чекист. На петлицах его светлой гимнастерки – четыре кубика, что говорит о достаточно высокой должности обладателя гимнастерки. В чекистской иерархии той поры четыре кубаря полагались уполномоченному или даже уполномоченному для особых поручений. Условно это звание соответствует армейскому капитану. А глуповато-сосредоточенное лицо человека с кубарями? Похоже, он имеет приказ не упустить ничего из того, о чем Горький будет говорить с рабочими. Впрочем, именно этот, попавший на снимок рабочий, на Макса почти не реагирует: он даже папиросу не вынул изо рта. А вот что за очки на фуражке глуповатого человека с кубарями в петлицах, я не понял – для чего они? Предположил, что он – за рулем; привез, скажем, Максима Горького на стройку, а потом повезет его дальше. А заодно будет прислушиваться к нему, чтобы он не ляпнул чего лишнего. Такое у него, решил я, было особое поручение. Ну, а чтобы стало понятно, где Горький общался с курящим рабочим, я подобрал подходящий днепростроевский снимок той поры. Это фото 3 из моей подборки.
*
Материал о пребывании Горького на Днепрострое – здесь:
