Уже первый вопрос, подготовленный для разговора о событии сорокалетней давности с запорожцами, участниками ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС, вызывает улыбку. “Помните ли Вы день, когда это случилось? Как 26 апреля 1986 года изменило Вашу жизнь? Где Вы жили в то время? Где работали? Какие имели планы и надежды на будущее?”/em> – хотела спросить я.
Этот день сорок лет назад для всех жителей Запорожья и других городов Украины – за исключением Припяти и Чернобыля – был самым обычным, таким как вчерашний или завтрашний.
И эта обычная жизнь продолжалась еще несколько недель. Хотя над Украиной, с 01:23 ночи 26 апреля, когда взорвался четвертый энергоблок, над Европой уже летело радиоактивное облако, остановившись на границах Франции.
Анимацию создал Институт радиационной защиты и ядерной безопасности (IRSN). Она демонстрирует движение радиоактивного шлейфа на высоте от поверхности до 10 метров над землей – с 26 апреля по 9 мая 1986 года. Ссылка https://youtu.be/k7BamEttHXo
А в то время в Киеве первого мая 1986 года Центральный комитет коммунистической партии привычно вывел сотни тысяч людей на массовые демонстрации – как и по всей стране.
На Крещатик падал радиоактивный дождь. И я, в то время студентка Киевского политехнического института, шагала в колонне. Вместе с дождевыми каплями на наши головы падали радиоактивный цезий, стронций и плутоний. Нас никто не предупреждал об опасности.
Еще больше недели спустя мы с удивлением воспринимали изменения вокруг: в семейное общежитие вернулась семья с девочкой, подружкой моей дочери, родившейся, как и моя, в 1985-м. Родители, такие же студенты, как и мы, отвезли маленькую Катю к дедушке с бабушкой, чтобы сдать экзамены сессии. Мы свою – в Новую Каховку. Они – в Припять…
И эти люди, с серыми лицами и потухшими глазами, ни слова не говоря, выводили малышку на прогулку. И ничего не говорили семьям с детьми, которые гуляли рядом с семейным общежитием КПИ…
Паника началась, когда из Печерского района столицы начали вывозить тамошних непростых жителей. А к Киеву потянулись колонны автобусов с жителями загрязненных районов области.
***
До сих пор не пересмотрены прежние выводы о причинах аварии на Чернобыльской атомной электростанции.
Мирное использование атомной энергии в СССР началось в 1954 году с пуском в Обнинске АЭС мощностью всего в пять МВт. Далее, в русле общемировой тенденции развития атомной энергетики в мирных целях, состоялись пуски АЭС с более мощными реакторами (Белоярской, Нововоронежской и др.). А в конце 1960-х появился проект реактора РБМК-1000, реализованный в 1973 году на Ленинградской АЭС.
Незадолго до Чернобыльской катастрофы один из создателей реактора РБМК-1000, сотрудник Курчатовского института академик Доллежаль заявил, что этот реактор настолько надежен и безопасен, что хоть ставь его на Красной площади в Москве, он, мол, безопаснее самовара. (Николай Антонович Доллежаль из наших мест – родился 27 октября 1899 года в селе Омельник, ныне это Ореховский район Запорожской области, прожил он 101 год). Кто-то эти слова приписывал научному руководителю проекта реакторов типа РБМК, Анатолию Петровичу Александрову (1903–1994), выходцу из Киевщины.
Да лучше бы и вправду РБМК-1000 они поставили на Красной площади!
Цена заявлений о безопасности чернобыльских реакторов теперь известна всем.
Психоз с «безопасной» атомной энергией зашел так далеко, что даже выдвинули всесоюзный лозунг: «Мирный атом – в каждый дом». Очевидно, это единственный лозунг, который Советская власть воплотила в жизнь за годы своего существования, устроив вселенскую катастрофу.
Авария с реактором, аналогичным чернобыльскому, все равно должна была произойти когда-то и где-то, потому что специалисты, критиковавшие проект РБМК-1000, насчитали в нем почти 32 (!) ошибки. Поэтому события, случившегося в ночь на 26 апреля, было не избежать.
“В начале июня 1986-го нас вывезли на Одесский танкодром”
Поэтому мой вопрос участнику ликвидации Чернобыльской аварии Александру Коваленко, соучредителю благотворительного фонда «Ветераны Чернобыля» (ныне – «Мемори 86»), мы откорректировали.
Об аварии Александр Коваленко узнал только в конце мая 1986-го. Вместе вычислили, что это была суббота, 31-е.
Тогда поздно вечером к нему в дверь постучались двое парней из военкомата, в форме, и вручили повестку о мобилизации.
Причины не были названы. Александр должен был выйти на следующий день на смену на завод «Запорожсталь». И начальник, которому он позвонил, чтобы предупредить, ответил категорически: выходи на работу! Но через два часа начальник сам перезвонил, чтобы сказать, что он не имеет права этому препятствовать, потому что… последствия для него слишком серьезны.
“Так уже в начале июня меня отправили на танкодром под Одессой. Вместе с пятьюстами мужчинами, мобилизованными в Запорожье”, – рассказывает Александр Коваленко.
– То есть подготовка была непродолжительной. Как вас готовили?
– Никак. Нас совсем не готовили. На полигоне нас выстроили, и перед строем семь генералов нам сообщили, что мы выезжаем в Чернобыль.
Посадили в вагоны, запорожский отряд выехал в Чернобыльскую зону.
– Куда именно привезли?
– После приезда нас разместили возле села Страхолесье – в палатках. Но буквально через день к нам приехали офицеры радиологической службы, сняли пробы радиации и сказали, что из этой точки нужно срочно уехать, потому что это очень зараженное место.
Перебазировались мы в село Зеленый Мыс, где все эти полгода и находились. Сначала жили в палатках, потом мы построили казармы.
Все это время, ежедневно, мы выезжали в зону отчуждения, непосредственно к атомной электростанции.
– Как она выглядела, Саша?
– Грустно. Очень тяжело было, особенно первые дни, видеть пустые села, закрытые ставнями окна, забитые двери… Людей совсем не было ни на улицах, ни вокруг домов.
Но как только мы прибыли непосредственно к атомной электростанции, увидели очень много техники, машин и людей. Все занимаются работами по ликвидации последствий аварии.
И мы присоединились.
– А работали ли на ликвидации местные жители?
– Нет. В зоне были только воинские подразделения.
– Как была организована ваша работа?
– Дело в том, что как только мы приехали, командир – подполковник Гаджиев – вызвал меня, вручил пакет с сургучом и сказал: отправляйся на атомную, в бункер, передай пакет с документами о том, что приехал Запорожский отряд. Я добирался попутками – обычно машинами-миксерами, которые везли на станцию бетон. В бункере моему появлению были очень удивлены и сказали: ваш отряд ждем только через месяц, а вы уже приехали.
Поэтому, видимо, и дали задание найти работу для своих людей. Я был назначен нормировщиком роты №2. Мне пришлось ездить по всем объектам, чтобы находить для людей работу.
Я организовал работу наших дозиметристов. Ребята делали измерения в так называемом Рыжем лесу.
Мне пришлось непосредственно работать с министром (Александр не может вспомнить, с кем именно, может, это Щербина Борис Евдокимович? – авт.). Министр выполнял работу, которая в гражданской жизни выглядела бы как работа прораба.
Он давал мне задания, которые я передавал ребятам на выполнение. Нужно было прокладывать кабель непосредственно под самим реактором.
Оказалось, что между третьим и четвертым энергоблоками образовалась трещина, и оттуда очень сильно фонило радиацией. Эту трещину нам пришлось закрывать.
– Это пришлось делать именно вашему отряду?
– Да, это выполняли наши запорожские ребята.
Кроме того, нам пришлось чистить крышу укрытия.
Я должен был контролировать и выводить на крышу по несколько человек, которые работали по 15 минут. Затем я должен был завести их в условно безопасную зону и выводил следующую партию.
Они чистили крышу от радиоактивных обломков.
Поэтому сначала я привел на крышу дозиметриста, который замерил уровень радиации в разных точках. Оказалось: от 15 до 25 рентген. Поэтому было решено работать не более 15 минут, и ребята работали там по такому графику.
С этой крыши был очень хорошо виден разорванный реактор.
– Можете вспомнить, как выглядел сам разрушенный реактор? Насколько он поражал, отпугивал своим видом?
– Сейчас мы можем себе представить, потому что когда прилетают к нам ракеты, мы можем видеть, как выглядит разорванный взрывом дом.
И там было то же самое: мы стоим на крыше и видим, что внизу все разорвано, изорвано, черная ужасная дыра. Так что сейчас, когда у нас эта война, мы знаем, как это – когда взрыв разрывает дома.
Но ведь там были более страшные взрывы. При том, насколько я понял, он был не один, а два взрыва.
15 минут – и в укрытие, 15 дней – и в чистую зону
– Могу сказать, что наш отряд считался одним из лучших.
Ребята выполняли назначенную работу не просто в срок, а даже раньше запланированного.
У ребят был график. 15 дней они работали – 15 дней находились в чистой зоне. Я под этот график не попадал, потому что мне ежедневно нужно было вывозить людей на работу. Поэтому я работал без выходных.
Но дело в том, что избежать службы, вернуться домой просто так было нельзя. Были секретные документы, по которым можно было возвращать только людей с онкологическими заболеваниями.
Сам я страдал язвой желудка. Когда меня в Киев привезли в госпиталь, врач сказал: тебе ни в коем случае нельзя здесь находиться. Но у него на столе лежит бумага, которая запрещает возвращать нас домой.
“Должны терпеть”, – так он сказал. То же, что мне пришлось увидеть в госпитале, трудно передать. Там находились люди, получившие большую дозу радиации, они сходили с ума. Я видел, как не меньше десятка офицеров не могли одного своего удержать, успокоить. Он получил большую дозу, с ним творилось что-то ужасное.
Из ребят нашего отряда, пока мы там находились, умерли двое: один солдат и один прапорщик. Ну, а когда мы вернулись, очень многие сразу попали в больницы.
После того, как мы отработали свои шесть месяцев, нас должны были отправлять домой. Может, потому, что я работал непрерывно, организм не выдержал. Я в течение трех дней не воспринимал пищу, поэтому ничего не ел и практически не пил.
Меня срочно госпитализировали, хотели оставить в киевском госпитале. Но я выпросился, чтобы меня отправили домой, в Запорожье.
Так, меня одного из первых Запорожский облздрав отправил в центр радиационной медицины, который признал у меня заболевание, связанное с влиянием работы на Чернобыльской АЭС.
Но в то время мне было всего 30 лет, и я отказался от инвалидности.
Но это сказалось на моей работе, поскольку мне было запрещено работать на «Запорожстали».
И я стал безработным и нездоровым одновременно. Несколько месяцев даже не мог лежать. Я сидел в кресле, так и спал. Принимал лекарства и ждал облегчения.
Приблизительно пять лет длилась моя реабилитация, это было самое тяжелое время. Но постепенно и потихоньку я поправился. Хотя последствия остались серьезные. Сейчас у меня шесть стентов под сердцем. Инвалидность второй группы. Но тем не менее, духом не унываем, мы работаем и помогаем.
– Вы помните кого-то из этих 500 человек? Там были знакомые?
– В этом отряде со мной служил Володя Зайковский, с которым мы еще основную службу проходили на Байконуре. И там, кстати, тоже попали под ядерный взрыв.
Но Володи уже нет на свете.
Думаю, нас из нашего отряда осталось очень мало… живых. Но сейчас это трудно оценить, потому что не со всеми мы можем даже иметь связь.
Все же, прошло 40 лет.
Если 50 осталось – и то хорошо.
– Вы добрым словом вспомнили командира…
– Да, Гаджиев был невероятным человеком, нам с ним повезло.
В нашем отряде все понимали, куда попали, и что мы должны делать. Было полное доверие друг к другу. Никто никогда чужого не взял. В случае необходимости всегда помогали друг другу.
Пример подавал наш командир. Полковник Гаджиев – добрейший был человек. Он понимал нас всех, хотя возраст людей, попавших в наш отряд, – от 25-ти и даже до 65-ти лет. То есть были и дедушки, у которых были внуки, и молодежь.
В чем еще был молодец наш командир, так это тем, что как только мы по палаткам расселились, он дал команду немедленно построить баню. И после работы – это очень важно было – все мылись.
Мы спаслись тем, что, возвращаясь из зоны, могли смыть с себя радиоактивную пыль и лезть в палатки уже в чистую постель. Это большое дело, которое спасло многих из нас.
Смыть с себя радиоактивную пыль – это, в принципе, было спасением. Радиоактивной пыли во время работы было не избежать. Поэтому мы делали короткие прически. Никаких усов, никакой бороды не оставляли, чтобы радиация не задерживалась.
Сорок лет как возможность обновить воспоминания
– Есть такие моменты. Тогда же были телефонные автоматы, с которых за 15 копеек можно было звонить по всему СССР. И как-то вечером после работы мы занимаем очередь, стоим один за другим, чтобы за 15 копеек позвонить домой.
И когда уже моя очередь подходит, передо мной остается один дядька, который бросает 15 копеек – и молчит. “Я тебя целую, – говорит, – в лобик”. И молчит. А за мной тоже люди, и им тоже до этого дела нет, они не хотят долго ждать. А он снова бросает и молчит-молчит, и говорит: “Я тебя целую в носик”. А потом еще во что-то. А мы же все стоим, всем же позвонить хочется. Уже темнеет. И не выдерживаем: “Мы тебя сейчас так поцелуем! Не разговариваешь, так дай другим поговорить!” Он и убежал. Был такой момент, запомнился, потому что смеялись.
Еще такой случай со мной был. Как-то вернулся с работы, где мы чистили от сгоревшего ядерного топлива крышу укрытия, в Чернобыле зашел к ребятам-дозиметристам. Давай мы тебя, говорят, проверим. Поднесли ко мне дозиметр, и тот, кто поднес, со стула сорвался и закричал: «Мгновенно раздевайся, на тебе очень высокий уровень загрязнения!»
Мне пришлось полностью раздеться и подождать, пока мне дадут чистую робу. Это такой случай был, да.
А еще помню, что министра атомной энергетики наказали после этих событий. Наказали незаконно. Потому что все боялись шаг влево-вправо сделать без указаний сверху. А потом нужно было найти крайних. И нашли.
– Помните, как ощущается пребывание в зоне?
– Радиации не видно. Но ее ощущает тело. Когда находишься в радиоактивной зоне, впечатление, что ты сосёшь кусок свинца.
И все наши маски, повязки на лицо и прочее – не спасали. Потому что все равно вкус свинца ощущался. Он проникал повсюду.
И это ощущение не ушло даже тогда, когда спустя много лет мы ездили в зону на экскурсию. Нас, чернобыльцев, туда возили. К тому времени уже второй саркофаг поставили. Вроде бы уже прошло. И тут выпрыгивает нам навстречу охрана. И говорят: быстро убирайтесь. Здесь снова фонит. А мы же только из автобуса вышли. И я сразу, снова, почувствовал тот же вкус свинца. Говорю, э, нет, ребята, быстро в автобус и едем отсюда.
– Давайте вспомним, как возник фонд ветеранов Чернобыля в Запорожье.
– Это произошло в начале 2000-х. Точнее – в апреле 2003 года, когда ребята нашего отряда решили создать свою организацию.
Собралось нас где-то человек 15. И начали думать, как друг другу помогать. А был у меня в Киеве очень хороший друг, Николай Каминский, который говорит: могу вам помочь. Он предложил: сделайте фонд ветеранов Чернобыля. И попробуйте найти спонсоров, которые будут вам оказывать гуманитарную помощь. Вот этим мы и занялись.
Создали фонд «Ветераны Чернобыля». Ветеран Павел Антонович Белан через своих коллег нашел связи с американскими благотворителями. И мы подписали с ними долгосрочный договор о поставке гуманитарной помощи.
Эта помощь сначала шла в большом количестве, до 10-11 контейнеров в год. Мы помогали медицинским учреждениям Запорожья, нашей и Херсонской области. Современным образом переоборудовали многие отделения реанимации.
В 2014 году, когда пришла новая беда и русские начали захватывать Крым, Донецкую, Луганскую область, мы с Евгением Мигулей, который стал директором нашего фонда, начали ездить по воинским частям и смотреть – что нужно в первую очередь нашим ребятам. И мы увидели, как бедные наши ребята спят на газетах на бетонном полу. Мы постарались все, что мы получали, передавать им. И постельное белье, и перевязку – все, что получали, мы начали возить и передавать военным.
Но когда наступил 2022 год и началась новая фаза войны, мы передавали большое количество помощи на фронт и беженцам, которые бежали от войны в Запорожье. И хотя тогда мы все были в шоке, мы снова быстро отреагировали и искали, как помочь армии защищать страну. И людям, которых очень много вокруг – переселенцам, которым должны помогать.
Решение о ребрендинге фонда «Ветераны Чернобыля» на «Мемори 86» было принято в 2023 году. Мы остаемся верными памяти о чернобыльцах, но в то же время уделяем внимание людям, которые страдают от войны.
И фонд «Мемори 86» не прекращает работать над тем, как помогать людям.
Инесса АТАМАНЧУК, фото Дениса МИГУЛИ
