Десять лет без права переписки получил в 1938 году отец жительницы Запорожья Валентины Таран, осмелившийся дважды сообщить в Москву о голоде в украинской деревне начала 30-х годов. И только после смерти Сталина она узнала, что формулировка такая означала не что иное, как расстрел.
Арестованный 17 сентября 1937 года командир 82-го отдельного строительного батальона Приморской группы войск 37-летний майор Александр Марченко был признан виновным в том, что якобы “являлся активным участником антисоветского военно-фашистского заговора, действовавшего в РККА и ставившего своей целью свержение Советской власти и реставрацию капитализма в Советском Союзе”. К высшей мере наказания выездная сессия военной коллегии Верховного Суда СССР приговорила его 8 марта 1938 года.
Приговор был приведен в исполнение в тот же день.
Перевод, похожий на ссылку
“Моя жизнь до ухода в армию влачилась в нищенской обстановке, – бесхитростно и несколько коряво писал в марте 1936 года пребывавший тогда в должности начальника штаба полка Александр Марченко. – После школьной скамьи пришлось с двенадцати лет зарабатывать своими собственными руками на кусок хлеба”.
А далее, заметив, что в Красную Армию в 1919 году “защищать завоевания Октябрьской революции” он записался вполне осознанно, майор отмечает: “Я честно и стойко дрался, не щадя ни своего здоровья, ни своей жизни”. И армия впоследствии воспитала из него, как он сам подчеркнул, “стойкого бойца, готового в любую минуту отдать свою жизнь за неприкосновенность границ родины”.
– В Москву, наркому Климу Ворошилову, – поведала мне при встрече дочь репрессированного комбата, – отец писал дважды – в 1932-м и в 1934 годах. В своих обращениях честно рассказывал, что происходит в сельской украинской глубинке [а мы тогда жили на Полтавщине] и просил наркома перевести его на службу в более сытные края. Поверьте, не о себе отец беспокоился, а о детях своих – обо мне и брате.
– Обращения дошли до адресата?
– Думаю, дошли. Потому что отца переводили с места на место дважды: и в 1932-м, и в 1934-м. Но если в первый раз перемещался по службе он в пределах Полтавской области, то во второй раз наркомат обороны отправил его на край света – в Приморский край. Как в ссылку. Первым туда уехал, естественно, папа, а мы с мамой отправились в долгий путь чуть позже – в начале 1935 года. И жили в Приморье до сентября 37-го.
– До ареста отца?
– До ареста. Но в отпуск на родину, в Черниговскую область, папа ездил каждое лето – вместе с нами, конечно. И летом 37-го тоже ездили. Ну а в день возвращения, 17 сентября, к нам пришли с обыском трое энкавэдистов.
– Многое нашли?
– Обнаружили в шкафу и забрали с собой два новых офицерских ремня, которые отец не успел сносить, и новую кобуру. И перед уходом говорят отцу: “Собирайся”. Мать заплакала, запричитала: что мне делать-то? С малыми детьми на руках ведь остаюсь. Мне тогда неполных пять лет было, а брату и того меньше – два годика. “К моим родственникам уезжай”, – только и успел ей посоветовать папа. А энкавэдисты уже приказывают маме: пределы Приморского края вам надлежит покинуть в 24 часа!
– Уложились?
– А что нам оставалось? На дорогу деньги по крохам собирали: продали за бесценок все, что было в квартире. А, вернувшись в Украину, то у одного отцовского брата на кухне жили, то у другого. Тоже на кухне. Потом у сестры отца поселились. Так и перебивались.
– А когда узнали, что с отцом?
– В феврале 1938 года к нам из Приморья приехал его сослуживец. Привез записку, переданную отцом из тюрьмы. “Груня, – обращался он к матери, – погибаю невинным. Береги детей и себя”. Официально же нас уведомили, что майор Марченко, как враг народа, приговорен к десяти годам без права переписки.
– Прошло десять лет…
– И в 1948 году я впервые обратилась в органы Госбезопасности с просьбой сообщить хоть что-нибудь об отце. На что мне ответили: если вы и дальше будете интересоваться судьбой врага народа, мы… плотно заинтересуемся вами.
Решение по делу майора Александра Марченко было принято лишь 5 октября 1957 года: его посмертно реабилитировали реабилитирован.
Под наблюдением органов
В чем же провинился комбат, какие обвинения ему предъявили при аресте и в ходе следствия?
Обратимся к документам.
“За троцкистские высказывания арестован Марченко А. Д., который, по имеющимся данным, достаточно изобличается в систематическом вредительстве… Сержант Госбезопасности Пискунов”. Это – из постановления об аресте комбата.
“Я, сержант Госбезопасности Мушков, нашел, что Марченко А. Д. состоял членом заговора”. И далее, обшарив, как мне представляется, взглядом потолок, малограмотный сержант глубокомысленно изрекает [без правки]: “Ставившей (?) своей целью путем вооруженного свержения советской власти с подготовкой к этому проведению ряда вредительских актов в области подрыва экономической мощи советской власти и создания недовольства среди военнослужащих”. Это – из постановления о предъявлении комбату дополнительных обвинений.
Судя по протоколам допросов, майор мужественно держался в тюрьме до… начала ноября 1937 года, отрицая все глупые обвинения в своей адрес. А в день рождения дочери Валентины, 4 ноября, сломался.
Это ж какие меры физического воздействия нужно было применить к человеку, “стойкому бойцу”, как он сам о себе писал, чтобы заставить его признаться, например, в причастности к “контрреволюционной военно-троцкистской организации”?
А еще в ходе следствия всплыли события, относящиеся к 1932 году. С того времени – с момента первого рапорта наркому Климу Ворошилову командир Красной Армии и попал, как мне стало понятно, под наблюдение органов всесильных – опричников большевистского режима.
Обращаюсь вновь к документам. В частности, к протоколу очередного допроса комбата:
– Мы располагаем данными, – заявил ему однажды сержант Мушков, – что вы занимались агитацией против мероприятий советской власти. Признаете ли это?
– Признаю, – соглашается комбат. – В 1932 году, приступив к выполнению обязанностей начальника военной школы, неверно информировал политотдел корпуса, сообщив, что в школе много курсантов, писавших в своих докладных записках о том, что их семьи в деревне сидят без хлеба, а помощи местные власти не оказывают.
– Неверно вы даете показания, – не дослушивает сержант из гебистских цицеронов и добавляет в свойственной ему манере: – Вы среди командиров в 1932 году высказывали данное правооппортунистическое настроение по отношению постановления ЦК, а именно говорили так: “Постановление ЦК, чтобы у красноармейцев не отбирать хлеб, только на бумаге существует, а делается полнейшее безобразие. Как же я после этого могу сочувствовать да разбирать настроения, когда это на самом деле есть действительность – забирают до основания хлеб на селе”.
Вот так: все слышавшая и все бравшая на карандаш власть никому не прощала своемыслия.
Ни единому человеку. Не простила она и майору Марченко, пометив его дело примечательным грифом: “Хранить вечно”.
Эти мерзавцы надеялись, что пришли навсегда и поэтому могут творить все, что им придет в голову. И никто не узнает об их преступлениях.
Их кровавый вождь Сталин, фамилия которого, кстати, очень похожа на окрик тюремщика, видимо, забыл евангельскую истину, которую ему втолковывали в духовной семинарии, где он, как известно, проучился несколько лет: “Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы”.
А еще вот какие мысли пришли мне в голову, когда я вспомнил о нашей встрече с дочерью безвинно репрессированного комбата.
Что он стал жертвой сталинского террора – это факт.
Но основой репрессий против него стал… Голодомор, устроенный коммунистической властью в Украине – комбата ведь стали преследовать – пусть и не сразу, за правдивый рассказ о голоде в украинской деревне. Получается, он тоже стал жертвой Голодомора.
А сколько было таких, как он – людей, пытавшихся донести правду о происходившем в Украине в начале тридцатых годов?
Думаю, немало. Царство им всем небесное и вечная память.
Владимир ШАК
Дочь комбата вспоминает об отце
