Икона святителя и чудотворца Николая, архиепископа Мирлийскийского, попала ко мне совершенно случайно много лет назад. В декабре 1984 года я заглянул в гости к приятелю, жившему в частном доме, принадлежавшем его недавно овдовевшей тетушке. На зиму тетушку забрали родственники, а за домом она поручила приглядывать моему приятелю. Приглядывание сводилось к несложным действиям: в доме всегда должна была быть протоплена печь – чтобы жилье не выстывало; и чтобы в нем поддерживался минимальный порядок.
Поговорив о том, о сем и, подождав, пока по комнате, одновременно служившей и кухней, разольется тепло от печки, в которой с синими язычками на краешке пламени весело горели заранее – чуть не с прошлой зимы, запасенные дрова, мы решили поужинать. Я выставил на стол принесенное с собой нехитрое угощение, приятель добавил к нему миску вареной картошки да сальца изрядный кус. И стал резать молочно-белое, аппетитно выглядевшее сало на какой-то доске, прикрытой двойным тетрадным листом. А когда он отошел от стола за рюмками, я приподнял листок и обомлел: с доски на мир взирал… седобородый старец, державший в левой руке какую-то массивную книгу. В те времена я не интересовался иконами, поэтому мне не ведомо было имя старца. И я не знал, что книга у него в руке не простая, а святая: Библия. Кстати, старец смотрел как бы мимо меня – чуть в сторону, но даже этот, не направленный мне в глаза взгляд, прожег меня до самого сердца – настолько он был смиренным и печальным. Именно так я тогда почему-то подумал: о смирении и печали. Хотя на тот момент в лексиконе у меня – двадцатипятилетнего, знающего, как я полагал, жизнь журналиста, слов таких не было.
– Откуда это у тебя? – указывая на икону, спросил я.
– Теткина, – ответил приятель. И в качестве уточнения добавил: – Она на эту икону, когда капусту квасит, гнет кладет.
Мне было известно – я ж неподалеку жил, что супруг тетушки моего приятеля в бериевские времена следователем служил. После смерти Сталина отхватил за это десять лет лагерей. Отбыл срок полностью. О прошлом никогда не вспоминал но, как рассказывали близко знавшие его, употреблял всегда – по зоновской, как сам говорил, привычке, невероятно крепкий чай, а, опрокинув в праздник рюмку-другую водки и, захмелев, мог бросить: Лаврентия Павловича бы к нам на неделю, мы бы тут навели порядок…
Как я понял, икона, с которой меня прострелил взглядом седобородый старец, досталась бывшему биревскому служаке в качестве вещдока. Но зачем было использовать ее в процессе закваски капусты? – сверлил меня вопрос, пока мы с приятелем продолжали мирную беседу – под мое угощение и его закуску. У меня и по сей день нет ответа на этот простой вопрос. Однако домой в тот вечер я вернулся не один, а в компании с Николаем Угодником – такое имя мы с приятелем разобрали в правом верхнем уголку иконы, собранной из трех, некогда аккуратно подогнанных друг к другу, досточек.
Попервости я намеревался отреставрировать икону – ту ее часть, которая больше всего пострадала от квашеной капусты. Но художник, согласившийся было поработать над святым образом, внимательно рассмотрев его, предложил мне оставить все как есть. Лик святого, рассуждал он, не поврежден – остался таким, каким его увидел внутренним взором иконописец. А что капустный сок изъел краски на правом плече Николая Угодника, так это пусть навсегда останется свидетельством нашей дикости. Еще художник добавил, что одеяние святого Николая, возможно, писал ученик мастера и, возможно, чего-то не довложил в краски. Поэтому они и оказались нестойкими – капустного сока не выдержали.
Я прислушался к совету, а, покопавшись в литературе, с удивлением выяснил: икона Николая Чудотворца [слово «угодник» мне почему-то изначально не понравилось] попала ко мне в его день – 19 декабря.
*
Прошло много-много лет. Я давным-давно потерял связь с приятелем, подарившим мне святой образ. Тем не менее, очень часто всматриваясь в него, все жду, когда же у святого Николая, который, как известно, при жизни чудеса умел творить, потеплеет взгляд. Надеюсь, что дождусь)
А в сентябре 2009 года перед его иконой появился крохотный букетик полевых цветов. Я не знаю, как они называются. Цветы и все. Их в букетике пять насчитывалось. Причем один – это три малюсеньких нераскрытых бутончика. Размером с горошинки. Со временем букетик, конечно, засох. Но выбрасывать его мы не стали. Так он и стоял в небольшом стаканчике перед иконой. Как материализованное воспоминание о сентябрьской таврийской степи, где мы – я и моя жена Лариса, и собрали эти цветочки.
И вот наступило утро 19 декабря. Подойдя по привычке к Николаю Чудотворцу, я, опять же, по привычке, хотел о чем-то попросить святого – это ж был его день: день, в который, как уверяют знающие люди, исполняются все, самые заветные даже, желания. Просьбу свою я, однако, не успел произнести. Потому что увидел чудо: в букетике осеннем распустился [точнее, распушился] один из засохших бутончиков.
Он выплеснулся в мир. Будучи засохшим.
– Посмотри, – тихо позвал я Ларису.
Она подошла и, увидев оживший цветок, так же, как и я, тихо произнесла:
– Спасибо за чудо, святой Николай.
[Фото Сергея Томко]
Владимир ШАК
Фото Сергея ТОМКО
