Сегодня моя мама, украинка даже по фамилии – она по паспорту была Мария Украинченко), разменяла бы второй век своей жизни. Если бы дожила до сегодняшнего дня. Ей ведь 19 ноября 2019 года мог исполниться… 101 год. К сожалению, она умерла много лет назад – в августе 1990 года.
Первого мужа моей мамы – комбата Павла Царькова, убили в сентябре 1941 года. А у мамы уже была дочь – моя старшая сестра Лариса. В 1943 году мама, оставив Ларису на попечение родственников, сама пошла воевать: она была медиком, а фронт в медиках очень нуждался. С войны мама вернулась в чине старшего лейтенанта медицинской службы и с орденом Красной Звезды [и медалью «За взятие Кенигсберга»]. О чем я узнал уже став почти взрослым – фронтовики очень скупо рассказывали о войне, а тем паче – никогда не хвалились своими заслугами.
И, уже будучи почти взрослым, от мамы я услышал историю: однажды, перед тем, как заступить на службу в одной из палаток медсанбата, ей предложила сослуживица: давай, я за тебя отдежурю, а ты, когда придет моя очередь, подежуришь за меня. Так, получается, нужно было той девушке. Мама согласилась, а на эту палатку немцы потом сбросили несколько гранат. Самолет-разведчик – так называемая «рама», рассказывала мама, висел над ними всегда, на него вообще не обращали внимания, но именно в тот день его пилот взял с собой гранаты…
Мой отец, Григорий Шак, был младше мамы. Она говорила, что покорил он ее своей решительностью, уверенностью в себе.
Еще бы мой батька не был решительным! Он, тоже фронтовик, участвовал в высадке морского десанта, который, к сожалению, был разбит. Полностью.
В живых остался только мой отец. И то только потому, что он, будучи тяжело раненым в живот, поплыл… в открытое море. Он понимал, что для поддержки десанта, который должен был закрепиться на берегу, подойдут корабли с боеприпасами. И корабли – морские катера, таки шли на помощь десанту. Но, когда немцы их начали ожесточенно обстреливать, на катерах поняли, что произошло: десант за берег не зацепился.
И катера легли на обратный курс – стали уходить. На удивление, с одного из них заметили среди волн моего отца. Отец говорил: у меня сил не было, чтобы кричать, да и кто бы мой крик услышал. Спасибо глазастому морячку, который углядел меня.
Получается, Бог уводил от смерти моих маму и отца. Чтобы они встретились и чтобы у них родились дети.
Я был последним – поздним сыном. Почти в 41 год мама родила меня. Причем недоношенным. Моей жене Ларисе она рассказывала, что я вообще никудышним случился и она, уходя на работу – а мама в то время была фельдшером на таежном лесоучастке на Дальнем Востоке, куда ее мой отец увез из Украины, укутывала меня чем только можно было и оставляла на печке, надеясь, что она будет хранить тепло до маминого прихода. Иногда очень позднего)
Мой отец, кстати, работал начальником того лесоучастка. Это как председатель колхоза, если его должность адаптировать к степной местности.
В народе говорят, что поздние дети – всегда счастливые. Знаю по себе: это – так. Я счастлив каждым днем своей жизни. У меня нет воспоминаний, которые бы меня огорчали. Но есть в этом счастье одно «но»:
от поздних детей рано уходит мама… И ее потом не хватает каждый день. Сколько бы тебе лет ни было.
