Никогда не дарил жене сорванных цветов, и она знает, почему, а вот сорванные клубнички дарю с замиранием сердца – уж очень хочется понравиться, угодить своим подарком. При том, что я угождать пытаюсь… сейчас подсчитаю… да всю жизнь, однако!
Сегодня, купив корзинку клубничек в районе улицы Победы, кажется, угодил: жена была в восторге. И попросила: сфотографируй у меня на руке несколько ягод, чтобы было видно, что они – большие. Как исполненные желания.
– Клади на ладонь два желания! – предложил я. – Будет эффектнее.
Что получилось из двух клубник на руке любимой женщины – можно увидеть на фото.
А у меня в жизни, и об этом знает моя любимая женщина, было время, когда я ел клубнику такого размера, что две ягоды не помещались в самую суровую мужскую руку – размером с полсковородки которая. Было дело, я служил в воинской части морской пехоты, караул которой – особо охраняемая часть воинской части, то есть, находился по соседству с плодовой станцией, специализировавшейся на выращивании клубники. В началолетнюю пору клубника там как раз и созревала. И мы, облачившись, чтобы нас меньше было заметно, в летние маскхалаты – зеленого цвета, наползали на клубничное поле – объедаться клубникой.
Лично для меня счастье наступало после того, как я уже не мог даже кусочек откусить у клубничины, которая не помещалась у меня в руке – настолько на том поле были большие ягоды. Не было больше сил откусывать. И я лежал с клубничиной у руке – дурак дураком, и всматривался в бесконечно далекие небеса. И бесконечно высокие. И понимал, что до этих бесконечно далеких и высоких небес дотянуться – только руку протяни.
Но протянуть руку было невозможно – настолько в тот момент была тяжела клубника. Вкус, кстати, у которой был… как у радуги, если радугу обмакнуть в мед из райского сада.
А где-то на краю поля лаяли собаки. Их было несколько – на цепи возле сторожевого домика. Собаки чуяли нас, но словами об этом сказать не могли. А сторожа только цыкали на них: замолчите, мол, бестии. Собаки замолкали, а потом, вновь повернувшись в нашу сторону, вновь лаяли – служба есть служба, однако. А мы над ними только тихо подсмеивались.
