Почему Тарас Бульба с сыновьями до Запорожья не доехал?

Почему Тарас Бульба с сыновьями до Запорожья не доехал?

Одна из самых известных книг из украинской жизни, по которой в 2009 году в Запорожье был снят художественный фильм, во многом отличается от первоначального, авторского варианта. По сути, под фамилией Гоголя тиражируется совсем не гоголевское произведение.

 

«Читатели будут недовольны переменою»

Фактически, лично Гоголем, повесть «Тарас Бульба» была издана в 1835 году – в сборнике «Миргород», состоявшем из двух частей. Часть 1-я: «Старосветские помещики». «Тарас Бульба»; часть-2-я: «Вий». «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». Отыскать именно этот вариант повести нынче возможно, хотя и сложно. Я, например, нашел ее в академическом издании многодесятилетней давности [Издательство Академии наук СССР, 1951].

Известный же, как говорят в таких случаях, широким кругам читателей «Тарас Бульба», – это издание 1842 года. Переработанное непонятно кем от первых до последних [без преувеличения] строк. И не просто переработанное: в «Тарасе Бульбе» за 1842 год расставлены акценты совершенно иначе, нежели это было  сделано в предыдущем издании.

Сей «Тарас Бульба» не просто не похож на гоголевского. Из повести, как мне видится, изъята ее украинская составляющая и в итоговом, известном всем варианте «Бульбы», по которому и кино в Запорожье снимали в 2009 году, великая Украина с ее великими героями превратилась… в некую окраинную территорию – в Украйну. И это при том, что Гоголь весьма трепетно относился к собственноручно написанному и перед вторым – 1842 года, изданием «Тараса Бульбы», вроде бы, не согласился ни на какие изменения текста. Скажем, редактор – Николай Прокопович, друг юности Гоголя, кстати, предложил заменить всего одно слово в эпизоде с казнью Остапа – когда тот «воскликнул в душевной немощи»: «Батько! где ты! Слышишь ли ты?» На что Бульба ответил: «Слышу!»

Будучи сам происхождением из Украины, редактор решил использовать тут чуткое украинское слово «чую». И вот какой была реакция Гоголя: «Что самое главное: в нынешнем списке слово «слышу», произнесенное Тарасом пред казнью Остапа, заменено словом «чую». Нужно оставить по-прежнему. Я упустил из виду, что к этому слову уже привыкли читатели и потому будут недовольны переменою, хотя бы она была и лучше».

А чего ж, задумался я,  таким придирчивым Гоголь в иных местах своей повести не был, к которым, выражаясь его же словами, читатели  тоже «уже привыкли»?

Впрочем, давайте читать вместе, последовав за Тарасом Бульбой и его сыновьями, только-только вернувшимися домой из киевской бурсы. Куда они отправились, помните? На Запорожье, однако.

 

Военная школа Украины

Запорожье в повести появляется буквально с первых страниц.

«Я вас на той же неделе, – объявляет Бульба сыновьям, не успевшим, как говорится, стряхнуть с себя дорожную пыль, – отправлю на Запорожье. Вот там ваша школа! Вот там только наберетесь разуму!»

И повел их в светлицу – выпить и закусить с дороги.

«Все в светлице было убрано, – неспешно продолжает автор, – во вкусе того времени; а время это касалось шестнадцатого века, когда еще только что начинала рождаться мысль об унии».

Все понятно.

А вот, что мы находим в редакции 1842 года: «Светлица была убрана во вкусе того времени, о котором живые намеки остались только в песнях да в народных думах, уже не поющихся более на Украйне бородатыми старцами-слепцами в сопровождении тихого треньканья бандуры».

Короткий, если воспользоваться терминологией бокса, хук и у тебя уже нет родины. Тебе оставили вместо нее… какую-то Украйну.

Далее – более.

«Бульба, – подчеркивает автор, – заранее утешал себя мыслию о том, как он явится с двумя сыновьями и скажет: «Вот посмотрите, каких я к вам молодцов привел!» Он думал о том, как повезет их на Запорожье – эту военную школу тогдашней Украины, представит своим сотоварищам и поглядит, как при его глазах они будут подвизаться в ратной науке».

Военная школа тогдашней Украины – вот куда имел намерение отправиться с сыновьями старый козак Бульба.

А что осталось от этого при переиздании повести?

Цитирую:

«Теперь он тешил себя заранее мыслью, как он явится с двумя сыновьями своими на Сечь и скажет: «Вот посмотрите, каких я молодцов привел к вам!»; как представит их всем старым, закаленным в битвах товарищам; как поглядит на первые подвиги их в ратной науке».

Нет больше военной школы Украины! Как нет и Украины.

Только Украйна присутствует:

«Появление иностранных графов и баронов было в Польше довольно обыкновенно: они часто были завлекаемы единственно любопытством посмотреть этот почти полуазиатский угол Европы: Московию и Украйну они почитали уже находящимися в Азии». А было: «Появление иностранных графов и баронов было в Польше довольно обыкновенно: они часто были завлекаемы единственно любопытством посмотреть этот почти полуазиатский угол Европы. Московию и Украину они почитали уже находящимися в Азии»;

«Отыскался след Тарасов. Сто двадцать тысяч козацкого войска показалось на границах Украйны».  А было: «След Тарасов отыскался. Тридцать тысяч казацкого войска показалось на границах Украины».

Что же касается Запорожья,  конечной точки пути странников и одновременно – души и сердца Украины, оно в повести больше не упоминается. Заходит речь лишь о Хортице – как о географическом объекте: «Козаки [Бульба с сыновьями] сошли с коней своих, взошли на паром и чрез три часа плавания были уже у берегов острова Хортицы, где была тогда Сечь».

И немногим далее: «Уже около недели Тарас Бульба жил с сыновьями своими на Сечи. Остап и Андрий мало занимались военною школою. Сечь не любила затруднять себя военными упражнениями и терять время; юношество воспитывалось и образовывалось в ней одним опытом, в самом пылу битв». А издании повести за 1835 год этот же момент описывается чуть иначе  – с привязкой к Запорожью славному: «Уже около недели Тарас Бульба жил с сыновьями своими на Сече. Остап и Андрий мало могли заниматься военною школою, несмотря на то, что отец их особенно просил опытных и искусных наездников быть им руководителями. Вообще можно сказать, что на Запорожье не было никакого теоретического изучения или каких-нибудь общих правил; все юношество воспитывалось и образовывалось в ней одним опытом, в самом пылу битвы».

 

На полукочующем углу Европы

А вот как в редакции 1842 года, что мне тоже бросилось в глаза, при описании старого Бульбы объясняется, почему он «был упрям страшно»:

«Это был один из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжелый пятнадцатый век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия… была выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отважен человек;  когда на пожарищах, в виду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете; когда бранным пламенем объялся древле мирный славянский дух и завелось козачество – широкая, разгульная замашка русской природы».

У худого козла, пришло мне на ум после прочитанного, глисты, не дающие ему затем покоя, заводятся. А у мирного [!]  славянского духа, оказывается, завелось козачество.

Для наглядности сравним, как было в редакции повести 1835 года:

«Бульба был упрям страшно. Это был один из тех характеров, которые могли только возникнуть в грубый пятнадцатый век, и притом на полукочующем Востоке Европы, во время правого и неправого понятия о землях, сделавшихся каким-то спорным, нерешенным владением, к каким принадлежала тогда Украина. Вечная необходимость пограничной защиты против трех разнохарактерных наций – все это придавало вольный, широкий размер подвигам сынов ее и воспитало упрямство духа».

Так вот в чем дело: Гоголь имел в виду полукочующий Восток Европы, чем являлась Украина, но никак не угол… южной России.

О России пятнадцатого века, как и о «русской природе» могут всерьез рассуждать только крайне ограниченные люди – вроде современных кремлевских полуфюреров-подонков, один из которых – тот, который с гэбистским акцентом, в русские записал… даже дочь киевского князя Ярослава Мудрого Анну, королеву Франции.

Не было в пятнадцатом веке никакой России.

Ни южной, ни северной. Никакой.

Вообще не заходить о России речь в «Тарасе Бульбе» издания 1835 года. И когда козаки прощаются перед решающей битвой, они вспоминают… об Украине, конечно же:

«- Ну, прощайте же, паны-браты, молодцы! Дай, же, боже, чтобы все было так, как богу угодно! Если мы положим головы, то вы расскажете про нас, что такие-то гуляки не даром жили. Если же вы поляжете и примете честную смерть, то мы поведаем, чтобы знала вся Украина, да и другие земли, что были такие молодцы, которые и веру Христову знали оборонять, да и товарищество уважали. Прощайте! пусть благословение божие будет и с вами и с нами!»

*

Русская же природа  лично у меня ассоциируется… с кровавой «русской весной», с которой вторглись в Украину нынешние носители  «мирного славянского духа» из нынешней Российской недоимперии.

И вот еще какая деталь. В первоначальном варианте повести Гоголь конкретно говорит о необходимости «пограничной защиты против трех разнохарактерных наций», что «придавало вольный, широкий размер подвигам сынов» Украины.  Ни о каком «славянском духе» он не помышлял. Он чужд был ему.

По крайней мере, во время работы над Тарасом Бульбой, который, кстати,  кроме всего прочего, полагал, что «поднявшие оружие действительно имели право поднять его только в следующих случаях: если соседняя нация угоняла скот, или отрезывала часть земли, или комиссары налагали большую повинность, или не уважали старшин и говорили перед ними в шапках, или посмевались над православною верою – в этих случаях непременно нужно было браться за саблю; против бусурманов же, татар и турок, он почитал во всякое время справедливым поднять оружие, во славу божию, христианства и козачества».

А вот как Гоголя подправили – в редакции повести 1842 года:

«Сам [Тарас Бульба] положил себе правилом, что в трех случаях всегда следует взяться за саблю, именно: когда комиссары не уважили в чем старшин и стояли пред ними в шапках, когда поглумились над православием и не почтили предковского закона и, наконец, когда враги были бусурманы и турки, против которых он считал во всяком случае позволительным поднять оружие во славу христианства».

 

Дважды убитый Тарас Бульба

Не мог не обратить я внимание и на одну из самых, пожалуй, драматических сцен повести: встречу Бульбы с сыном-предателем.

Напоминаю ее:

«- Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?

Андрий был безответен.

– Так продать? продать веру? продать своих? Стой же, слезай с коня!

Покорно, как ребенок, слез он с коня и остановился ни жив ни мертв перед Тарасом.

– Стой и не шевелись! Я тебя породил, я тебя и убью! – сказал Тарас и, отступивши шаг назад, снял с плеча ружье.

Бледен как полотно был Андрий; видно было, как тихо шевелились уста его и как он произносил чье-то имя; но это не было имя отчизны, или матери, или братьев – это было имя прекрасной полячки. Тарас выстрелил.

Как хлебный колос, подрезанный серпом, как молодой барашек, почуявший под сердцем смертельное железо, повис он головой и повалился на траву, не сказавши ни одного слова.

Остановился сыноубийца и глядел долго на бездыханный труп. Он был и мертвый прекрасен: мужественное лицо его, недавно исполненное силы и непобедимого для жен очарованья, все еще выражало чудную красоту; черные брови, как траурный бархат, оттеняли его побледневшие черты.

– Чем бы не козак был? – сказал Тарас, – и станом высокий, и чернобровый, и лицо как у дворянина, и рука была крепка в бою! Пропал, пропал бесславно, как подлая собака!

– Батько, что ты сделал? Это ты убил его? – сказал подъехавший в это время Остап.

Тарас кивнул головою.

Пристально поглядел мертвому в очи Остап. Жалко ему стало брата, и проговорил он тут же:

– Предадим же, батько, его честно земле, чтобы не поругались над ним враги и не растаскали бы его тела хищные птицы.

– Погребут его и без нас! – сказал Тарас, – будут у него плакальщики и утешницы!»

И эта же сцена, описанная в редакции повести 1835 года:

«- Что, сынку?- сказал Тарас Бульба, глянувши ему  в очи.

Андрий был безответен.

– Что, сынку?- повторил Тарас. – Помогли тебе твои ляхи?

Андрий не произнес ни слова; он стоял, как осужденный.

– Так продать, продать веру? Проклят тот и час, в который ты родился на свет!

Сказавши это, он глянул с каким-то исступленно-сверкающим взглядом по сторонам. – Ты думал, что я отдам кому-нибудь дитя свое? Нет! Я тебя породил, я тебя и убью! Стой и не шевелись, и не проси у господа бога отпущения: за такое дело не прощают на том свете!

Андрий, бледный, как полотно, прошептал губами одно только имя, но это не было имя родины, или отца, или матери: это было имя прекрасной полячки.

Тарас отступил на несколько шагов, снял с плеча ружье, прицелился… выстрел грянул… Как хлебный колос, подрезанный серпом, как молодой барашек, почувствовавший смертельное железо, повис он головою и повалился на траву, не сказавши ни одного слова.

Остановился сыноубийца и думал: предать ли тело изменника на расхищение и поругание, чтобы хищные птицы растрепали его и сыромахи-волки расшарпали и разнесли его желтые кости, или честно погребсти в земле?

В это время подъехал Остап.

– Батько!- сказал он.

Тарас не слышал.

– Батько, это ты убил его?

– Я, сынку!

Лицо Остапа выразило какой-то безмолвный упрек. Он бросился обнимать своего товарища и спутника, с которым двадцать лет росли вместе, жили пополам.

– Полно, сынку, довольно! Понесем мертвое тело, похороним!- сказал Тарас, который в то время сжал в груди своей подступавшее едкое чувство.

Они взяли тело и понесли на плечах в обгорелый лес, стоявший в тылу запорожских войск, и вырыли саблями и копьями яму.

Тарас оставил копье и взглянул на труп сына. Он был и мертвый прекрасен: мужественное лицо его, недавно исполненное силы и непобедимого для жен очарования, еще сохраняло в себе следы их; черные брови, как траурный бархат, оттеняли его побледневшие черты.

– Чем 6ы не козак был? – сказал Тарас: – и станом высокий, и чернобровый, и лицо, как у дворянина, и рука была крепка в бою – пропал! пропал без славы!..

Труп опустили, засыпали землею, и чрез минуту уже Тарас размахивал саблею в рядах неприятельских, как ни в чем не бывало. Разница в том только, что он бился с большим исступлением, сгорая желанием отметить смерть сына».

Комментировать тут нечего: слишком очевидна подмена – с категорическим «погребут и без нас», текста.

А теперь я предлагаю обратиться к встрече Андрия с панночкой.

Так ее описал Гоголь в 1835 году:

«Он бросился к ногам ее, приник и глядел в ее могучие очи. Улыбка какой-то радости сверкнула на ее устах, и в то же время слеза, как бриллиант, повисла на реснице.

– Царица! – сказал он, – что для тебя сделать? чего ты хочешь?

Она смотрела на него пристально и положила на плечо его свою чудесную руку. С пожирающим пламенем страсти покрыл он ее поцелуями.

– Нет. Я не пойду от тебя. Я умру возле тебя. Пусть же у ног твоих, пожираемый голодом, я умру, как и ты, моя панна! и за смерть, за сладкую смерть у твоих ног, ничего не хочу!

– А твои товарищи, а твой отец? – ты должен идти к ним, – говорила она тихо. Уста ее еще долго шевелились без слов, и глаза ее, полные слез, не сводились с него.

– Что ты говоришь!- произнес Андрий со всею силою и крепостью воли. – Что бы тогда за любовь моя была, когда бы я бросил для тебя только то, что легко бросить! Нет, моя панна, нет, моя прекрасная! Я не так люблю: отца, брата, мать, отчизну, все, что ни есть на земле, – все отдаю за тебя, все прощай! я теперь ваш! я твой! чего еще хочешь?

Она склонилась к нему головою. Он почувствовал, как электрически-пламенная щека ее коснулась его щеки, и лобзание, – у, какое лобзание! – слило уста их, прикипевшие друг к другу».

Неуемная сердечная страсть за каждым словом.

И этот же эпизод в редакции 1842 года:

«- Не обманывай, рыцарь, и себя и меня, – говорила она, качая тихо прекрасной головой своей, – знаю и, к великому моему горю, знаю слишком хорошо, что тебе нельзя любить меня, знаю я, какой долг и завет твой: тебя зовут отец, товарищи, отчизна, – а мы враги тебе.

– А что мне отец, товарищи, отчизна? – сказал Андрий, встряхнув быстро головою и выпрямив весь прямой, как надречная осокорь, стан свой. – Так если ж так, так вот что: нет у меня никого! Никого, никого! – повторил он тем же голосом и с тем движеньем руки, с каким упругий, несокрушимый казак выражает решимость на дело, неслыханное и невозможное для другого. – Кто сказал, что моя отчизна Украйна? кто дал мне ее в отчизны? Отчизна есть то, чего ищет душа наша, что милее для нее всего. Отчизна моя – ты! Вот моя отчизна! И понесу я отчизну эту в сердце моем, понесу ее, пока станет моего веку, и посмотрю, пусть кто-нибудь из казаков вырвет ее оттуда! и все, что ни есть, продам, отдам, погублю за такую отчизну!

На миг остолбенев, как прекрасная статуя, смотрела она ему в очи и вдруг зарыдала, и с чудною женскою стремительностию, на какую бывает только способна одна безрасчетно великодушная женщина, созданная на прекрасное сердечное движение, кинулась она к нему на шею, обхватив его снегоподобными, чудными руками, и зарыдала».

Страсть? Да, конечно. Однако слова об отчизне, которая «есть то, чего ищет душа наша, что милее для нее всего» – это не страсть, а мерзость.

И в этой мерзости, как я осознаю, и заключается суть «русской природы», о которой мы говорили выше.

***

И еще одну пространную цитату позволю себе. Она как нельзя лучше свидетельствует об умышленном изменении текста гоголевской повести.

Первоначальный вариант ее окончания:

«Когда Бульба очнулся немного от своего удара и глянул на Днестр, он увидел под ногами своими козаков, садившихся в лодки. Глаза его сверкнули радостью. Град пуль сыпался сверху на козаков, но они не обращали никакого внимания и отчаливали от берегов. «Прощайте, паны-браты, товарищи!» говорил он им сверху: «вспоминайте иной час обо мне! Об участи же моей не заботьтесь! я знаю свою участь: я знаю, что меня заживо разнимут по кускам, и что кусочка моего тела не оставят на земле – да то уже мое дело… Будьте здоровы, паны-браты, товарищи! Да глядите, прибывайте на следущее лето опять, да погуляйте, хорошенько!..» удар обухом по голове пресек его речи.

Чорт побери! да есть ли что на свете, чего 6ы побоялся козак?»

И вариант выправленный:

«Когда очнулся Тарас Бульба от удара и глянул на Днестр, уже козаки были на челнах и гребли веслами; пули сыпались на них сверху, но не доставали. И вспыхнули радостные очи у старого атамана.

– Прощайте, товарищи! – кричал он им сверху. – Вспоминайте меня и будущей же весной прибывайте сюда вновь да хорошенько погуляйте! Что, взяли, чертовы ляхи? Думаете, есть что-нибудь на свете, чего бы побоялся козак? Постойте же, придет время, будет время, узнаете вы, что такое православная русская вера! Уже и теперь чуют дальние и близкие народы: подымается из Русской земли свой царь, и не будет в мире силы, которая бы не покорилась ему!..

А уже огонь подымался над костром, захватывал его ноги и разостлался пламенем по дереву… Да разве найдутся на свете такие огни, муки и такая сила, которая бы пересилила русскую силу!»

Рассказывают, что изменения в повесть были внесены не Гоголем, но с его ведома [он в это время  после 1836 года, почти постоянно – в продолжение десяти лет, находился за границей]. А чтобы у него не возникло лишних вопросов о том, что же там поднимается [!] из русской земли, ему заплатили… 20 тысяч рублей.

На  безбедную заграничную жизнь достаточно было.

Иных объяснений правок, убивших Тараса Бульбу во второй – после ляхов, раз, я не нашел.

Владимир ШАК

*

Рисунок вверху: “Дорога на Сечь”, Виктор Васнецов, 1874

Тарас Бульба. Рисунок Евгения Кибрика, 1943 – 1945

Андрий. Рисунок Евгения Кибрика

Остап. Рисунок Евгения Кибрика

Встреча Тараса Бульбы с сыновьями. Рисунок Тараса Шевченко

Так выглядит книга с “правильным”, гоголевским Тарасом Бульбой

Страница “правильного” текста

«Тарас Бульба» – немой короткометражный фильм, первая экранизация повести Гоголя «Тарас Бульба», 1909 год. Режиссер Александр Дранков

(Visited 282 times, 1 visits today)
Оставить комментарий


Отправить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *