Как летчица из Бердянска и сапер из Приморска породнились с легендарным Василием Тёркиным

Как летчица из Бердянска и сапер из Приморска породнились  с легендарным Василием Тёркиным

Чтобы не держать читателя в недоумении, поспешу раскрыть карты, кто есть ху, как говорят французы [или англичане, что не принципиально)))], в нашем повествовании:

«Василий Теркин» [«Книга про бойца»] – самое известное произведение, созданное за годы войны с немцами. Поэма посвящена вымышленному герою, балагуру и весельчаку, шагавшему фронтовыми дорогами вместе с автором – Александром Твардовским. Фразы из поэмы стали крылатыми. Многие их знают и цитируют. Например, вот эти:

«Нет, ребята, я не гордый, я согласен на медаль», «Города сдают солдаты, генералы их берут», «Не гляди, что на груди, а гляди, что впереди».

А я помнится, в восьмом классе даже пострадал из-за Теркина. Мы как раз тогда закончили очередную главу поэмы, которая называется «Переправа» [«Переправа, переправа! Берег левый, берег правый, Снег шершавый, кромка льда, Кому память, кому слава, Кому темная вода»] и учительница, склонная к истерике дама лет тридцати, попросила охарактеризовать Теркина.   В «Переправе», кстати, речь идет о том, как он, чтобы доставить важное сообщение, переплыл зимой реку.

«Смелый, решительный, находчивый!» – тут же посыпались эпитеты. Учительница одобрительно кивала головой, а я возьми и ляпни: «Пьяница».

Что тут началось, не опишешь словами. Только что не била меня впавшая в истерику литераторша. «Для таких, как ты, — кричала она, выходя из себя, — нет ничего святого в жизни!» И выгнала меня из класса.

А я ведь всего лишь хотел напомнить, как приводили  на берегу в чувство Теркина:

«Под горой, в штабной избушке, Парня тотчас на кровать Положили для просушки, Стали спиртом растирать. Растирали, растирали… Вдруг он молвит, как во сне: — Доктор, доктор, а нельзя ли Изнутри погреться мне, Чтоб не все на кожу тратить? Дали стопку — начал жить…»

Если же серьезно, «Книгу про бойца» я всегда уважал. Она подкупает легкостью языка, за которой, однако, скрывается большая авторская  работа над словом. И эта работа достойна уважения.

Но двигаемся, однако, далее.

Летчица из Бердянска — это Полина Осипенко, ставшая первой украинкой, удостоенной звания Героя Советского Союза.

Сапер из Приморска – это Иван Громак, который, когда однажды в бою дело дошло до рукопашной, задушил немецкого офицера руками.

А что же роднит их с Теркиным?

Поэзия! И Полина, и Иван тоже, как и Василий Теркин,  стали героями стихов Александра Твардовского.

И об этом стоит узнать подробнее.

 

Посвященная Аполлону

О себе Полина Осипенко [в девичестве — Дудник], обладавшая очень солнечным именем [Полина – посвященная богу солнца Аполлону], рассказывала всегда охотно, но… неискренне. И на ее автобиографические вольности попалась даже прославленная летчица Валентина Гризодубова: в своих воспоминаниях она упоминает о нелегком бедняцком детстве подруги, о ее работе птичницей в колхозе под Бердянском, и… о случайной встрече в 1930 году с женщиной-пилотом, посадившей самолет неподалеку от села Новоспасского, в котором жила Полина. Это событие якобы и стало поворотным в судьбе скромной птичницы.

«Под вечер самолет улетел, — пометила в мемуарах Валентина Гризодубова, — а Полина три дня ходила задумчивая. Потом еще два дня писала письма, хотела узнать, где есть авиационные школы или училища, можно ли ей, дочери бедняка, выучиться на летчицу. Скоро она узнала про Качинскую авиашколу под Севастополем. И, упросив председателя колхоза отпустить ее с фермы, собрала в деревенский сундучок немудреное имущество и поехала. Желание летать стало ее высокой и прекрасной мечтой. Чтобы поступить в школу, она проявила максимум энергии».

Но взяли ее… официанткой в летную столовую. А в курсанты будто бы зачислили только по разрешению самого Клима Ворошилова, заглянувшего однажды с инспекцией в Качу.

А почему ж, стало мне непонятно, Полина не поведала подруге о том, что до потрясшей ее воображение встречи она уже три года была замужем за… военным летчиком Степаном Говязом? Ведь и в Качу-то она благодаря Степану попала: его служить на берега Черного моря определили. Думаю, и Клима Ворошилова не было в биографии Полины. Согласно архивным данным Качинского военного авиационного училища летчиков, в списке выпускников 1933 года, кроме бывшей бердянской птичницы, значатся фамилии еще шести женщин. Это Вера Ломако, Тамара Казаринова, Мария Нестеренко, Клавдия Уразова, Надежда Сумарокова и Лина Юдина. Не уникальный, следовательно, случай был в довоенной истории Качи с зачислением в курсанты представительницы слабого пола!

После Качи Полина служила в Бобруйской авиабригаде, где… во второй раз вышла замуж — за командира звена Александра Осипенко. Вот каким образом у бывшей птичницы Полины Дудник появилась фамилия, ставшая впоследствии известной всему миру.

Первый рекорд Полина установила 22 мая 1937 года, поднявшись на самолете МП-1 бис [«морской пассажирский первый»] на высоту 8864 метра, побив рекорд итальянской летчицы Негронэ [для самолетов с поршневыми двигателями] сразу на три тысячи(!) метров. Во второй полет Полина ушла 25 мая. С грузом в 500 килограммов она поднялась на высоту 7605 метров, что тоже оказалось рекордом мира. Вечером того же дня летчица снова в воздухе — с грузом в тонну! Итог – 7009 метров и посадка в Севастопольской бухте.

А что же Степан Говяз? А он, судя по отрывочным сведениям, в сталинских лагерях сгинул. Похоже, единственной его виной было родство с Полиной. Ну, вот не понравилось кому-то там, в верхах, что у героической женщины может быть муж с такой откровенно негероической фамилией! Оговорюсь: это мое предположение. Как все произошло на самом деле, установить, наверное, уже невозможно. Но факт остается фактом: Степана репрессировали, а Полина подала на развод и, вновь выйдя замуж, перешла на фамилию мужа.

Первый рекорд Полина установила 22 мая 1937 года, поднявшись на самолете МП-1 бис [«морской пассажирский первый»] на высоту 8864 метра, побив рекорд итальянской летчицы Негронэ [для самолетов с поршневыми двигателями] сразу на три тысячи(!) метров. Во второй полет Полина ушла 25 мая. С грузом в 500 килограммов она поднялась на высоту 7605 метров, что тоже оказалось рекордом мира. Вечером того же дня летчица снова в воздухе — с грузом в тонну! Итог – 7009 метров и посадка в Севастопольской бухте.

Ровно через год с летчицей Верой Ломако [сокурсницей по Каче] и штурманом Мариной Расковой Полина устанавливает на гидросамолете рекорд полета по замкнутому кругу — 1749 километров. Маршрут следования: Севастополь — Евпатория — Очаков — Севастополь, время полета — девять с половиной часов. Одновременно он стал мировым рекордом полета на дальность по кривой. Но Полине мало этого и она замышляет перелет через всю страну: от моря Черного до моря Белого — из Севастополя в Архангельск.

На очередной рекорд — по дальности полета, женский экипаж во главе со старшим лейтенантом Полиной Осипенко ушел 2 июля 1938 года. За 10 часов 33 минуты гидросамолет МП-1, пролетев по маршруту Севастополь — Киев — Новгород — Архангельск со средней скоростью 228 км/ч, оставил позади 2416 километров.

За перелет воздушные рекордсменки были награждены орденами Ленина и повышены в званиях. А Александр Твардовский написал стихотворение, которое назвал

Полина

Над великой русскою равниной,

Над простором нив, лесов и вод

Летчица, по имени Полина,

Совершила славный перелет.

Были с ней ее подруги смелые,

Женщины под стать — одна в одну.

И от моря Черного до Белого

Путь лежал их через всю страну.

Глубоко внизу прошла под ними

Хлебная украинская степь,

Города, сады и темно-синий,

В берегах зеленых, вольный Днепр.

И остался по пути, наверно,

Где-то в стороне один колхоз.

За оградкой низкой — птичья ферма

И постройки белые вразброс.

Там стоит немолчный

Крик куриный,

Там — всего лишь восемь лет назад —

Птичница, по имени Полина,

Созывала на дворе цыплят.

Там она вела им счет свой строгий,

Чтоб ни одного не потерять.

И клевала ей босые ноги

Хлопотливая цыплячья рать.

И в какой-то летний день обычный,

Заглушая писк и гомон птичий,

Пролетел над фермой самолет.

Птичница стояла у ворот.

И смотрела, сколько видеть можно,

Против солнца заслонясь рукой.

И могучей, сладкой и тревожной

Грудь ее наполнилась тоской…

 

Бой за высоту 244,3

Рано оставшись без мужа, мать будущего штурмовика-сапера Ивана Громака [родом он был из приморского села Новоалексеевка] подбросила его в… детский дом. С единственной целью – чтобы спасти сына от голода. Среди чужих людей и рос Иван. А в четырнадцать лет из детдома сбежал. И, попав в Севастополь, записался юнгой на крейсер «Красный Кавказ». Но после начала войны с немцами,  когда последовал приказ списать всех юнг на берег, стал бойцом отдельного штурмового инженерно-саперного батальона. В конце лета 1943 года – в ходе боев за Смоленск, батальон получил конкретный приказ: выбить фашистов с высоты 244,3 у деревни Потапово.

Сигнал к атаке прозвучал душной августовской ночью, перед самым рассветом. Но, когда до вражеской траншеи оставалось всего ничего, ночь разорвали фашистские пулеметы. Первую цепь атакующих они скосили полностью. Упал и Иван Громак. Но только для того, чтобы прицелиться из противотанкового ружья.

Что было дальше, изложил комбат в наградном листе,  заполненном после боя на Ивана: «Ведя огонь из ПТР,  подавил пулеметную точку противника. Подобрался на 100 метров к противотанковой пушке противника и вывел ее огнем ПТР из строя. Офицер фашистский бросил в него гранату. Поймав ее на лету, бросил ее обратно,  а также и свою гранату, уничтожив трех солдат противника. Когда осколками снаряда его ПТР было разбито, он в рукопашной схватке задушил вражеского офицера. Будучи при этом тяжело ранен, лопатой раскроил череп еще одному немцу».

Между прочим, на момент атаки Ивану только-только исполнилось 18 лет. А в бою том, расправившись с фашистами, он, заметив на боку у притихшего немца полевой планшет, снял его. И тут за спиной рванула очередная граната…

В себя Иван пришел в медсанбате. Осмотрелся – нет планшета. Спросил медсестру. «Забрали в штаб, – сказала она. – Там какие-то фотографии».

Мало ли фотографий немцы таскают с собой? – пожал плечами Громак и выбросил из головы мысли о планшете.

В штабе же содержимым планшета были шокированы: удушенный Громаком фашистский офицер непонятно почему носил с собой фотографии… казни партизанки Зои Космодемьянской, о которой тогда знала вся страна. Пять из тех фотографий 27 октября 1943 года опубликовала одна из центральных газет. «Части энского соединения, – уведомляла она, – добивают в ожесточенных боях остатки 197-й немецкой пехотной дивизии, офицеры и солдаты которой в ноябре 1941 года замучили отважную партизанку Зою Космодемьянскую» [не буду заострять внимание на сей весьма сомнительной «партизанке» – не о ней речь, я просто констатирую факт].

Сам Иван Громак узнал, кого убил на высоте 244,3, лишь через двадцать два года: боевые друзья считали-то его погибшим. Даже пометка в штабных бумагах была сделана о месте захоронения Ивана: в братской могиле у деревни Потапово, возле которой штурмовики и вели бой в августе 43-го.

Но Иван выжил и… отбыл на фронт, получив направление в танковые войска. Механиком-водителем «Т-34» он и закончит войну в Берлине, имея на личном счету 280 танковых атак и рейдов по тылам противника.  Любопытная деталь: в Белоруссии танк Ивана поджег «Тигр» из  дивизии СС «Великая Германия», на стволе которого было… 18 колец: столько танковых побед одержали немцы до встречи с экипажем Громака.

А вот наград у танкиста и бывшего штурмовика, скрывавшего под гимнастеркой тельняшку [в память о службе на крейсере «Красный Октябрь»], в мае 45-го не будет совсем. Боевые награды за дважды раненым Громаком, дважды тяжело контуженным, дважды похороненным заживо, девять раз горевшим в танке… не поспевали. Только в октябре 47-го ему вручат сразу два ордена, включая орден Боевого Красного Знамени, которым рядовых бойцов награждали крайне редко, и три медали. А к наградам присовокупят книгу Твардовского со стихотворением

Иван Громак

Не всяк боец, что брал Орел,

Иль Харьков, иль Полтаву,

В тот самый город и вошел

Через его заставу.

Такой иному выйдет путь,

В согласии с приказом,

Что и на город тот взглянуть

Не доведется глазом…

Вот так, верней, почти что так,

В рядах бригады энской

Сражался мой Иван Громак,

Боец, герой Смоленска.

Соленый пот глаза слепил

Солдату молодому,

Что на войне мужчиной был,

Мальчишкой числясь дома.

В бою не шутка — со свежа,

Однако дальше — больше,

От рубежа до рубежа

Воюет бронебойщик…

И вот уже недалеки

За дымкой приднепровской

И берег тот Днепра-реки

И город — страж московский.

Лежит пехота. Немец бьет.

Крест-накрест пишут пули.

Нельзя назад, нельзя вперед.

Что ж, гибнуть? Черта в стуле!

И словно силится прочесть

В письме слепую строчку,

Глядит Громак и молвит: — Есть!

Заметил вражью точку.

Берет тот кустик на прицел,

Припав к ружью, наводчик.

И дело сделано: отпел

Немецкий пулеметчик.

Один отпел, второй поет,

С кустов ссекая ветки.

Громак прицелился — и тот

Подшиблен пулей меткой.

Команда слышится:

— Вперед!

Вперед, скорее, братцы!…

Но тут немецкий миномет

Давай со зла плеваться.

Иван Громак смекает: врешь,

Со страху ты сердитый.

Разрыв! Кусков не соберешь —

Ружье бойца разбито.

Громак в пыли, Громак в дыму,

Налет жесток и долог.

Громак не чуял, как ему

Прожег плечо осколок.

Минутам счет, секундам счет,

Налет притихнул рьяный.

А немцы — вот они — в обход

Позиции Ивана.

Ползут, хотят забрать живьем.

Ползут, скажи на милость,

Отвага тоже: впятером

На одного решились.

Вот — на бросок гранаты враг,

Громак его гранатой,

Вот рядом двое. Что ж Громак?

Громак — давай лопатой.

Сошлись, сплелись, пошла возня.

Громак живучий малый.

— Ты думал что? Убил меня?

Смотри, убьешь, пожалуй! —

Схватил он немца, затая

И боль свою и муки: —

Что? Думал — раненый? А я

Еще имею руки.

Сдавил его одной рукой,

У немца прыть увяла.

А тут еще — один, другой

На помощь. Куча мала.

Лежачий раненый Громак

Под ними землю пашет.

Конец, Громак? И было б так,

Да подоспели наши…

Такая тут взялась жара,

Что передать не в силах.

И впереди уже «ура»

Слыхал Громак с носилок.

Враг отступил в огне, в дыму

Пожаров деревенских…

Но не пришлося самому

Ивану быть в Смоленске.

И как гласит о том молва,

Он не в большой обиде.

Смоленск — Смоленском. А Москва?

Он и Москвы не видел.

Не приходилось, — потому…

Опять же горя мало:

Москвы не видел, но ему

Москва салютовала.

Биографии изучал и стихи читал

Владимир ШАК

 

Александр Твардовский, собрание сочинений в 6-ти томах, том 1-й (содержание)

Стихотворение в книге

Александр Твардовский, собрание сочинений в 6-ти томах, том 2-й (содержание)

Стихотворение в книге

Василий Теркин

Книга про бойца

Александр Твардовский, 1943 год

Полина Осипенко

Иван Громак

(Visited 237 times, 1 visits today)
Оставить комментарий

Отправить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *