Автором «Трех мушкетеров» мог бы быть… Александр Пушкин [из Крымского дневника запорожского журналиста]

Двадцать лет назад, как раз в преддверии  2000 года, я закончил свою первую в журналистско-литературной практике книгу – о Крыме. Называлась она соответственно: «Крымский дневник». Книга, увы, затерялась во времени. У меня от нее остались только черновые наброски. Периодически я возвращаюсь к ним, превращая их в очерки о Крыме, который, сразу уточню, никогда не был и не будет российским – украденное не становится собственностью вора, как бы ему этого ни хотелось. Один из очерков из «Крымского дневника» связан с Александром Пушкиным и его пребыванием – в 1820 году, в Гурзуфе, который…просто невозможно не любить.

Это как бывает с человеком, долго пьющим не очень качественную воду, скажем, из-под крана, а потом вдруг оказывающимся перед сине-прозрачным родником, в котором отражаются небеса и искрится солнышко. Человек припадает к источнику и с каждым глотком живительной влаги ощущает, что и усталость куда-то уходит, и дурное настроение. Очищение наступает. Или просветление. Вода родниковая такую силу имеет. Да и сам родник, пульсирующий в такт биению сердца матушки-земли нашей.

Вот примерно такие же чувства переживаю и я, встречаясь с Гурзуфом [в последний раз я там, к сожалению, был осенью 2013 года]. Меня удивляет в нем все: узкие улочки – на некоторых я вытягиваю в стороны руки и почти касаюсь стен домов; горы, норовящие сбросить городок в море, ну и, естественно, само море. Особенно привлекательно оно осенью, когда с шипением накидывается на скалистый берег и, разбиваясь о скалы, отбегает прочь, чтобы через минуту с новой силой обрушиться на своего извечного врага. Пусть не победить его, но и не сдаться ему на милость.

Три недели провел летом 1820 года Пушкин в Гурзуфе [проживая у генерала Раевского, он влюбился в его дочь Марию]. И всегда считал их “счастливейшими минутами” своей жизни. “Страсти мои утихают, – припомнит он через год пережитое в прозаической программе поэмы «Таврида», – тишина царит в душе моей, ненависть, раскаяние, все исчезает – любовь, одушевление…” Такое влияние на душу человека оказывает благословенная крымская земля, которая, уверен, так же скучает по мне, как и я по ней.

И огромный медведь – [гора Аю-Даг], припавший, чтобы утолить жажду, к морю неподалеку от Гурзуфа заждался меня…

Кстати, во времена Пушкина окрестности Аю-Дага были почти не обитаемы. Только на берегу, рядом с маслиновой рощей, скромный домик на возвышении белел. Не ошибусь, если предположу, что юный поэт интересовался, кто обитает в нем, и, возможно, даже видел хозяйку домика. Не знаю, какую характеристику получил он о ней, тем не менее, уверен: заинтересуйся Александр Сергеевич всерьез этой дамой и мы, глядишь, лет бы на сорок раньше получили роман о похождениях трех друзей-мушкетеров. Ведь в начале 20-х годов позапрошлого столетия домиком у Аю-Дага владела графиня Жанна де Ла Мотт, больше известная нам… как миледи из «Трех мушкетеров» Александра Дюма. Вот что я выпытал о ней у сведущих людей в Гурзуфе.

Родилась Жанна в 1756 году. В молодости судьба ее свела с кардиналом Страсбургским Луи де Роганом, а через него – со знаменитым «магом и волшебником» графом Калиостро. Кардинал был близок к королевскому двору, но однажды имел неосторожность непочтительно отозваться о матери королевы, и впал в немилость. Вот тут-то и вмешалась графиня-авантюристка, передавшая кардиналу «просьбу» королевы стать посредником в сделке с ювелирами, изготовившими по заказу покойного Людовика XV бриллиантовое ожерелье – для любовницы умершего короля.

Как объяснила графиня, королева якобы намерена приобрести ожерелье тайно от супруга – Людовика XVI, и собирается преподнести ему сюрприз: надеть ожерелье в день своего рождения. Луи де Роган с радостью и готовностью принял «просьбу» королевы. Однако в день рождения та появилась в свете, естественно, без ожерелья, оцененного впоследствии в семьсот тысяч рублей золотом. Жанна тут же успокоила кардинала, заявив, что королева решила надеть бесценное украшение лишь после того, как полностью рассчитается за него… Развязкой авантюры стали публичная порка миледи, позорное клеймение ее и пожизненное заключение.

Через год, однако, графиня с помощью друзей бежала в Лондон, но погулять на свободе ей довелось недолго: в книге Ламбертской церкви за 1791 год появилась запись о трагической гибели и погребении Жанны де Ла Мотт. Александр Дюма, конечно, знал эту историю. Знал и мастерски изложил ее в бессмертных «Трех мушкетерах». Не догадывался писатель о другом. О том, что графиня… сымитировала свою смерть [“в результате выпадения из окна второго этажа”] и, захватив ожерелье, перебралась в Россию и даже была принята императором Александром Первым. Он и посоветовал ей убраться из столицы от греха подальше.  И графиня объявилась в Крыму, обосновавшись в небольшом домике на берегу моря, у самого подножия Аю-Дага. Там обычно она ходила в зеленом полумужской камзоле, за поясом которого всегда была пара пистолетов.

Я прикладывал однажды ухо к запертой двери домика миледи, но, увы, ни тихой французской речи, ни приглушенного временем звона шпаг и удаляющегося топота копыт разгоряченных погоней коней не услышал. Только море за моей спиной тихо шелестело, накатываясь неспешными волнами на берег. И каменистый могучий медведь все так же жадно пил соленую морскую воду, как и при Пушкине, как и при миледи [в ее домике в двадцатых годах двадцатого столетия жил основатель детского лагеря “Артек” Зиновий Соловьев. По нему этот домик и называется Соловьевским].

По-настоящему, а не понарошку, умерла авантюристка, предположительно, в 1823 году и похоронена была, вроде бы, в Старом Крыму. Спустя же почти столетие австрияки, пришедшие в Крым с германскими оккупационными войсками, тщетно пытались отыскать ее могилу. Для чего? Они предполагали [и небезосновательно, видимо], что ожерелье королевы Жанна де Ла Мотт забрала с собой на тот свет…

Владимир ШАК

На фото: Иван Айвазовский, «Александр Пушкин с Марией Раевской в Гурзуфе». Только это не Гурзуф, а Партенит – поселок, который находится с другой стороны Аю-Дага